On-line: гостей 0. Всего: 0 [подробнее..]
АвторСообщение
Администратор форума




ссылка на сообщение  Отправлено: 26.07.19 18:09. Заголовок: Как меня расстреляли


https://zen.yandex.ru/media/epolet/kak-menia-rasstreliali-5d38c425c0dcf200ad8e3615?fbclid=IwAR0vQ6qCyS0jVJyus_792VJjDaoXocoUt0cQSLe2OAhOAHkxOaxAigYjCK4

Как меня расстреляли




Корниловец. Коллаж из картины Сайды Афониной (https://sayda-afonina.ru)


Весной 1918 года, после неудачного штурма Екатеринодара и смерти своего вождя генерала Корнилова, Добровольческая армия отступила. В станицах осталось много обездвиженных тяжело раненных офицеров. Большинство из них были убиты, а некоторые попали в плен к большевикам. Офицер Корниловского ударного полка Павел Константинов провел в застенках ЧК четыре месяца. И был расстрелян вместе с другими пленными при отступлении красных. Но выжил и сумел добраться к своим. Его воспоминания о том, как это было, хранятся в Государственном Архиве Российской Федерации. Ниже публикуется фрагмент из этих воспоминаний.

Нас повели в поле. В это время наступила ночь. Сумерки кончились. На небе взошла полная луна и стало снова светло.

Страшное было ощущение. Когда нас вели на расстрел. Мы давно уже поняли, что нас хотят расстрелять, но, с одной стороны, какая-то безумная, ни на чём не основанная надежда что этого не будет, что нас всё-таки не расстреляют, а, с другой стороны, какое-то отупение и равнодушие, как будто это касалось кого-то другого, парализовали всякую активность, и никто из нас не сделал попытки к побегу.

Мы молча шли, покорно опустив головы, туда, куда нас вели.

Помню, мы прошли мимо каких-то строений и деревьев. Потом пошли по дорожке среди полей и огородов.

Наконец матрос скомандовал:

- Довольно! Дальше не пойдём! Садись!

Мы сели на землю. Караул разместился вокруг нас. Матрос о чём-то разговаривал с адъютантом. Последний о чём-то по-видимому просил. Я расслышал слово - «Не могу!» По-видимому, ему было или очень не по себе или он торопился.

- Так уходи. – сказал матрос. – Мы и без тебя всё сделаем.

И адъютант ушёл по направлению к обозам, звеня в ночной тишине шпорами.

Солдаты молчали и курили. Я обратился к одному из них:

- Дай последний раз покурить

Он вынул изо рта недокуренную папиросу и протянул мне.

- На, подавись, - сказал он, без особенной злобы, даже как будто с некоторым сочувствием. Я взял папиросу, вобрал в грудь как можно больше дыма, делая самую глубокую затяжку.

- Эхма! – сказал я, выпуская дым. Солдат посмотрел на меня с любопытством:

- Ты откуда? – спросил он.

- Из Сибири, - ответил я.

- Я тоже из Сибири – сказал солдат – а какой области?

- Семипалатинской.

- И я Семипалатинской. Ну, а из каких мест? – продолжал он свои расспросы. Я назвал казачью станицу, в которой жил. Оказалось, что он из крестьянского села по соседству.

- Так. Земляки?! сказал он.

- Да, земляки, - ответил я.

В это время матрос сказал:

- Пора.

Караул встал на ноги. Мы тоже поднялись.

- Раздевайтесь, - приказал матрос. Солдаты требовали того же. Мы отказались раздеваться. Раздались брань, крики, угрозы. Но мы всё-таки не раздевались. Обычно в таких случаях люди покорно слушаются. Но мы не хотели раздеваться.

- Разденете, когда убьете!

- Да что с ними говорить! Бей их!

Потерявшие терпение солдаты защёлками затворами, возводя курки, и вскинули винтовки к плечу. Наступала развязка.


Дмитрий Шмарин. Трагедия Крыма. Расстрел белых офицеров в 1920 г. 1989 г.

В меня целились трое. Мой земляк и ещё два солдата. Юнкер Кисельман побежал. Я тоже хотел бежать, хотя было ясно, что бежать уже поздно и думать о бегстве нужно было раньше. Я видел напряжённое лицо Кисельмана, который бежал, оглядываясь, видел, как матрос выстрелил в него из револьвера, стреляя сверху вниз, не целясь, видел направленные на меня дула винтовок, и, инстинктивно закрывши лицо руками, повернулся к ним боком.

Последнее, что я видел это были ослепительные огни выстрелов, сверкнувших мне в лицо. Грохота выстрелов я не слышал, не испытывал я и боли в собственном смысле. Было ощущение страшного сквозного удара, как будто через меня прошёл электрический ток колоссального напряжения.

Я упал вниз лицом.

Первое самое непосредственное впечатление после удара было ощущение успокоение и отрады, как будто после страшного шума стало тихо-тихо. «Наконец-то всё кончилось. Нет ни белых, ни красных, и всё чего можно боятся. Осталось позади». Ведь я был безумно измучен четырёхмесячным пленом и постоянным ожиданием казни. Было ещё какое-то любопытство и ожидание. Вот я убит, и что же должно произойти дальше. Наконец, было чисто физическое ощущение теплоты, его производила хлынувшая из ран на остывшую в ночной прохладе кожу горячая кровь.

В следующее мгновение я понял, что остался жив. Страха и боли не было. Всё это пришло позднее. Было недоумение и даже как будто разочарование. Но над всем господствовала воля к жизни, напряжённая и инстинктивная.

Как будто издалека я слышал голоса, надо мной разговаривали и кричали что-то, чего я сначала не понимал.

- Смотри, лежит ничком. Может быть, жив. А ну ширни штыком!

Я не успел даже испугаться, только инстинктивно напрягся и приготовился к удару. Удар почувствовался опять без боли, сильный толчок и звук разорванного грубого полотна рубахи. И опять по холодной коже бока потекла горячая кровь, вызывая ощущение теплоты. Удар был направлен неверно. Штык проколол только кожу и скользнул по ребру. Я не подал признаков жизни и меня сочли окончательно мёртвым. Надо мной наклонились, желая меня раздеть и взять всё, что представляло ценность. Вещи расстрелянного переходили к расстрелявшему – таков был установившийся в гражданской войне обычай.

- А ну, посмотри, не ли у него колец? – сказал один.

- Какие могут быть кольца. Он давно в плену. Если и были, то давно забрали - но на всякий случай он взял мою руку, ощупал пальцы, и, убедившись, что колец нет, дёрнул и перевернул меня на спину. Я весь был сильно залит кровью, в крови были лицо и грудь.

– Ого, этому в середину, - сказали красноармейцы, ещё раз окончательно успокоившись, что я мёртв и начали меня раздевать. Они обшарили сначала карманы, потом начали расшнуровывать ботинки. Ботинки были плохие. И их сначала не хотели брать. Но один сказал другому:

- Бери, товарищ, пригодятся. У нас много босых»

Затем с меня сняли брюки и кальсоны, оставили только рубаху, потому что она сплошь была залита кровью и никуда не годилась.

Запомнился мне ещё такой разговор между солдатами. Они меня раздели и ждали, когда другие кончат раздевать остальных расстрелянных.

- Знаешь, товарищ, я первый раз расстреливаю, - говорил один.

- А я уже много этой сволочи повыводил в расход.

- Ну, и я буду теперь расстреливать.

В это время обирание трупов было кончено. Солдаты окликнули друг друга. «Что, готово?» – «Готово» «Ну, тогда пошли». Нас бросили, не закапывая. Голоса стали удаляться и стихать. Я открыл глаза и повернул голову. Они уходили, поднимаясь на пригорок, при лунном свете чётко виднелись их силуэты.

Я снова опустил голову.

Только с того момента я стал ясно сознавать, что со мной произошло. До этого состояние моё было какое-то странное. Действовал инстинкт самосохранения, но, полного отчёта происходившему я не давал, только в этот момент понял всё. Меня охватила жуть. В ранах почувствовалась сильная боль. И чем дальше, тем жуть и боль становились сильнее. Я уже не мог сдерживать стонов, срывавшихся с губ. И эти стоны ещё больше расстраивали меня самого.

Я пошевелил рукой, рука действовала. Я положил руку на живот. Живот сильно вздымался и опускался при дыхании. Я приподнялся, сел и затем встал. Нужно было хотя бы приблизительно выяснить, что у меня разбито. Ноги были совершенно целы. Одна рука совершенно висела, другой с трудом и болью я мог слабо двигать. Шеи повернуть я не мог. Крови было очень много. После выяснилось, что у меня прострелено горло, разбито левое плечо, ранена в двух местах правая рука и штыком проколот бок.

Я не знал своих ран, чувствовал только, что сильно ранен и даже преувеличивал серьёзность ранения.

Мысли лихорадочно работали. Нужно было думать о спасении. Я осмотрелся кругом. Невдалеке лежали двое моих товарищей. У них были разбиты головы. Они были также, как и я, разуты и раздеты. Причём на одном были оставлены брюки. Они никуда не годились, были рваные окровавленные. Эти брюки я решил снять, потому что идти раздетым было нельзя. Так ещё, встретившись с большевиками, я мог выдать себя на раненого, а раздетый сразу возбудил бы подозрение.

Стиснувши зубы и пересиливая боль, я стал раздевать своего убитого друга, кое как владея руками. На другой день я не мог шевельнуть ни той, ни другой рукой. Но в то время крайнего нервного напряжения и ещё недолго спустя после ранения я мог это сделать. Я стал расстёгивать пояс, и вдруг мне показалось, как убитый шевелится, чтобы помочь мне снять с него брюки.

Я кинулся к нему, стал трясти за плечо и звать: «Васька, Васька!». Но, взглянувши в лицо, отскочил. В середине лба, между глаз, зияла рана. Кровь заливала глазные впадины и стекала по усам. Он лежал лицом вверх. Он не мог быть жив, мне только показалось.

Пересиливая ужас и напрягая остатки своей энергии, я всё-таки снял брюки и надел их на себя.

Нужно было уходить. Кто-нибудь мог вернуться или набрести на это место….

Источник: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 106.

Мы былого не жалеем,
Царь нам не кумир.
Мы одну мечту лелеем:
Дать России мир.
Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Новых ответов нет


Ответ:
1 2 3 4 5 6 7 8 9
большой шрифт малый шрифт надстрочный подстрочный заголовок большой заголовок видео с youtube.com картинка из интернета картинка с компьютера ссылка файл с компьютера русская клавиатура транслитератор  цитата  кавычки моноширинный шрифт моноширинный шрифт горизонтальная линия отступ точка LI бегущая строка оффтопик свернутый текст

показывать это сообщение только модераторам
не делать ссылки активными
Имя, пароль:      зарегистрироваться    
Тему читают:
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
Все даты в формате GMT  3 час. Хитов сегодня: 15
Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет